10 сентября 2001 года навсегда осталось в моей памяти. Утром я прилетела из Непала через Москву в Душанбе. Первым делом отправилась в российское посольство. Муж передал подарки знакомым дипломатам. Посольство буквально стояло на ушах, напряжённая суета, обрывки разговоров.
Там уже знали о гибели Ахмад Шаха Масуда в Панджшере и об обстоятельствах его смерти.
Ещё 9 сентября смертельно раненого Масуда вертолётом доставили из афганского Фархара в таджикский Пархар.
Высший совет Северного альянса принял решение временно не объявлять о смерти своего лидера. Шла перестановка военного руководства, информация оставалась закрытой.
От этой новости и осознания, что я должна молчать, голова, казалось, весила все пятьдесят килограммов. В одно мгновение перед глазами пронеслись командировки в Афганистан, извилистые тропы Панджшера, встречи с Ахмад Шахом Масудом, разговоры, лица людей, ставших частью той жизни.
Вспомнился и другой момент. Когда-то из Панджшера я позвонила мужу в Душанбе на работу в российское посольство со спутникового телефона пресс‑секретаря Масуда. Раньше он служил в Афганистане, попал туда во времена ввода советских войск. А против них воевал и сам Масуд со своими моджахедами.
— Представляешь, только что взяла интервью у Ахмад Шаха Масуда, — сказала я тогда.
Муж помолчал и ответил:
— Для меня это всё равно что позвонить деду‑фронтовику и сказать, что берёшь интервью у Гитлера…
Так по‑разному воспринимали одного и того же человека люди, оказавшиеся по разные стороны той войны.
Из посольства я поехала к корреспонденту ИТАР‑ТАСС Галине Ивановне Гридневой на улицу Рудаки. Наша встреча была недолгой. Галина Ивановна обзванивала все возможные источники, стремясь подтвердить каждый факт, чтобы передать информацию в агентство. А я переживала из‑за невозможности поделиться тем, что уже знала.
Гибель Масуда казалась невозможной, словно страшная ошибка, которую вот‑вот должны опровергнуть.
Из открытого окна доносилась музыка. Душанбе продолжал праздновать десятилетие независимости Таджикистана.
Я следила за лентами информационных агентств. Первым эту новость о Масуде сообщило ИТАР‑ТАСС.
«ТАСС уполномочен заявить…» — фраза, знакомая ещё по советским временам и одноимённому фильму. Но тогда это была уже не кинохроника и не сценарий. Это была реальность, которая навсегда изменила историю Афганистана.
Ахмад Шах Масуд был больше, чем полководец или политик. Это был человек, который годами удерживал Панджшер, противостоя многократно превосходящим силам. Для многих он навсегда остался символом стойкости, достоинства и несгибаемой воли.
Так распорядилась судьба, что в последний раз я увидела Ахмад Шаха Масуда осенью 1998 года. Не в Афганистане — в Душанбе. Пришла на приём к стоматологу и вдруг заметила в коридоре троих охранников Масуда. Где Панджшер, где горы, где те дороги, по которым мы когда‑то шли, и где Душанбе, обычный городской день?!
Охранники поздоровались со мной так спокойно, словно в этой встрече не было ничего необычного. Через несколько минут из кабинета вышел сам Ахмад Шах Масуд. Мы оба удивились и улыбнулись друг другу. Оказалось, у нас был один и тот же стоматолог, выходец из Ленинабада, удивительно добрый человек.
Каждый приём он начинал с какой‑нибудь светлой истории, словно помогая своим пациентам забыть о тревогах и поверить, что всё будет хорошо.
Наш разговор с Масудом длился всего минуту. Мы не говорили ни о политике, ни о войне. Это был просто человеческий разговор.
И последнее, что тогда ему сказала:
— Саломат бошед…
Через месяц я улетела — сначала в Москву, затем в другую страну. А ещё через три года после нашей случайной встречи его не стало.
Прошла уже четверть века. Но и сегодня, вспоминая тот сентябрьский день в Душанбе, ясно понимаю, вместе с Ахмад Шахом Масудом уходил не просто человек. Уходила целая эпоха…
